?

Log in

No account? Create an account
nikkicho
13 October 2019 @ 03:29 am
#psy  
знаете всю тайну о "зеркальных нейронах" и "эмпатии"? Она ужасна, как и все межчеловеческие отношения.
Эти зеркальные нейроны появляются в результате боли и насилия, пережитого - ну, чем раньше, тем надежнее((((, хотя и зрелые, так сказать, девушки и юноши не застрахованы. Человек, испытавший ужас и чувство беспомощности, когда один и тот же человек причиняет боль, но и от него зависит жизнь, чтобы не сойти с ума, чтобы хоть как-то объяснить мир, придумывает, что он виноват, что "карма",... этот "стокгольмский синдром" - все его имеют за плечами, в лице дураковатых родителей, разной степени злокачественности.... не любить их ребенок не может, потому что иначе хана, это он понимает нутром, и чем младше, тем сильнее. Но ему больно и непонятно, почему. И кто-то должен быть в этом виноват. Наверное, он сам. Тогда все объясняется. Он плохой, он виноват. Карма. Гнев господень..
Между прочим, известный факт - настоящие преступники не чувствуют себя виноватыми. Аль Капоне, умирая, сказал, что он "никого в этой жизни не обидел зря", Все правильно, чувак контролировал ситуацию. Делал то, что считал нужным.
Чувство вины появляется, когда ужас со всех сторон, но ты ничего не контролируешь. А вина - уже какое-то объяснение, и вина подразумевает, что ты мог, МОГ что-то сделать, как-то повлиять, не допустить и т.п., но - не сделал. И ты "сам виноват".
Так что чувство вины, которое идет в комплекте с комплексом неполноценности (собственного ничтожества) и мании величия (веры в свое могущество [ведь мог же!а не сделал - поэтому и виноват]) выдает ранний опыт беспомощности.
И тогда человек управляемая скотинка - он виноват, это как вечный должник, всегда можно с него что-то срубить. Очень удобно, даже в общесоциальном масштабе. Всем, даже самому "виноватому" -- можно ведь сокрушаться, что ты такой плохой, и больше ничего не делать)) как вариант, сокрушаться, что родители уроды, и ничего не делать)))
Видимость контроля - слежка за близкими и т.п., и это пресловутое чувство вины, основанное на вере в собственную влиятельность))),
Другое дело - менять ситуацию. Это требует недетских усилий, и зеркальными нейронами не отделаешься. Это правда трудно.
В каком-то смысле предки знали, что делали, когда детей пороли - приучали их "быть виноватыми", а значит, беззаветно преданными коллективу... Конечно, есть еще вот это "возлюби ближнего как себя самого", вот его и "вколачивают".. И в этом смысле почти все "твари дрожащие", то есть имеют за плечами этот опыт беспомощности. ДА и перспектива такая же)))) раньше или позже))) вот и вся любовь((((
 
 
nikkicho
23 April 2019 @ 01:30 am
пространство не однородно и изотропно, а фрактально и циклично.
число е и число пи.
 
 
 
nikkicho
16 July 2018 @ 09:52 pm
Я помню себя, когда неведомая сила выпихнула меня из трубы, где сидели мы все и, и Ли, и Эпос, и Градина. И весь взвод - мой. Таких взводов, говорят, было несколько миллионов. (Как мы туда попали, это уже отдельная история).
Сначала стала стекать почва из-под ног. И вот, вот мы стали катиться по осыпи, все быстрее и быстрее, и, честно говоря, мною овладел веселый азарт, я уже не упирался, а, наоборот, с веселым гиком, дрожа и извиваясь, летел вперед, вперед, в манящую неизвестность! В окружении толпы своих друзей.
Мы были воодушевлены общей целью, мы летели вперед, помогая друг другу, волна за волной извергаясь из Трубы.

И вот мы плывем в Новом мире. Первое, что я ощутил – это совершенно непривычное тепло. Нас растили в спартанских условиях, без поблажек. Говорят, если разнежишься в тепле, можно так и согреться насмерть, такие случаи бывали. Когда наш Мир попадал в Большую Баню. Тогда много наших полегло… Впрочем, это было очень, очень давно, много поколений назад. И вот, мы тут, в тепле.

Насколько минут я плыл по инерции взрывной волны, выбросившей меня, мимо мелькали яростные лица друзей, неведомые ландшафты… Эти мягкие, манящие Складки….

Я видел, как наши целыми отрядами отпадали от центральной Струи, распределяясь по гостеприимным складкам; грелись; приплясывали Им услужливо предлагались местные митохондрии и еще какие-то странные на вид клетки; но, кажется, это были Пришельцы. Наши растекались, предаваясь смертельным утехам.

Я их не осуждаю. При такой температуре все равно долго нам всем было не продержаться.

Но сам я, простите за прямолинейность, не повелся на легкие макроэргические связи. У меня и свои пока хорошо работают.

Я стремился вперед.

Мы шли, в темноте и одуряющем тепле, казалось, выхода не было, складки, еще складки, бесконечная складчатость, местные и пришельцы, ублажавшие слабых духом.
Нас вело единственное стремление, великая Цель. Но я не смог бы ее четко сформулировать.

И вот, вдруг я увидел дыру в стене. Тьма в ней сгустилась еще сильнее; я осторожно прошел через вход, и оказался в узком лазе.

Со мной было еще много друзей – даже кто-то из моего взвода; но было и много новых лиц.

Мы стремились вверх; казалось, сама тьма помогала нам; стены гудели и содрогались, и горячая влажная волна несла нас, как я был уверен, в нужном направлении.

Вдруг ход резко расширился, и мы выпали из хода в новую неизвестность.  И тут я увидел Ее.

Она была огромной и сияющей, в своей прекрасной Блестящей оболочке.
Наши ряды рассыпались, ребята облепили это Светило, эту божественную Невесту.
Нас охватило безумие. Кто-то молотил хвостом по блестящему наряду, кто-то рыдал из исходил своими последними митохондриями; толпами целые взводы теряли хвостики и прилипали к нашей Прекрасной Даме, явно намереваясь не отлипать от нее до самой смерти…. (когда-то мы слышали гул по ту сторону нашего мира «…. А к **** прилипну, а с нею я умру»…. – вот оно, вот оно!!!!) .. до самой смерти, которая не заставила себя ждать, можете не сомневаться.

Мы неистовствовали, мы безумствовали; она была прекрасна и беспощадна. Ряды женихов накатывали за рядами, и все вокруг было усеяно трупами; вновь прибывающие рвались к ней, словно не вида останков своих несчастных товарищей.

Казалось, наступил апокалипсис. Мы все погибнем, бесславно.

Но вдруг что-то произошло. Она все так же лучилась и струилась; но лучи эти как бы стали терять свою смертоносность. Я не знал, я не знал, могу ли я верить, надеяться; но я надеялся и верил.

Наша толпа навалилась, обнимая полы ее оболочки, плача от счастья и массово отбрасывая жгутики.

Мы приникли к ней; я стал словно бы растворяться в ее одеждах. Они стали размягчаться; сияющая броня становилась пуховой периной, покрытой шелковым бельем, и вот я растворялся, я растворился…

Смутно помню, что я был не один, что кто-то еще вместе со мной тонул в этой неге…

Но я уже никого не видел. Мои оставшиеся немногие товарищи, казалось, растворились в самом прямом, физическом смысле… Я увидел, как в подплывшей лизосоме мелькнули остатки знакомой цитоплазмы, обрывки хромосом… Этого приятеля я хорошо помнил. «Следующая лизосома придет за мной» - промелькнуло у меня в голове.

Но оказалось, что мне уготована другая судьба. Меня раздели – нет, я сам – сбросил, торопливо, безоглядно, отбрасывал оболочки одну за другой, остался обнаженным.. Моя суть, мои хромосомы выстроились в последнем порыве; я увидел, что и тут я не одинок, были и другие, уже совсем немногочисленные смельчаки; увидел и новое препятствие, стенку, отгораживающую меня от Ее сути – и слился с ним, и сам не знаю, как оказался внутри. В хараме, в святая святых. Неожиданно у видел ее суть, и понял, как мы с ней бесконечно близки, как похожи. Она была… такая простая, такая знакомая.
Каждой частицей своего генома и приникал к ней, и она отвечала мне, гомологичными участками; мы сливались, каждым триплетом, каждым фосфорным остатком, скручиваясь и развиваясь, и последняя  вспышка света положила конец этому сну……..
 
 
nikkicho
10 April 2018 @ 01:12 am
Мне было 18 лет, я училась на третьем курсе мединститута. В этот год много чего произошло, я не буду расплываться. В общем, я возвращалась из Москвы, где собирали победителей разнообразных студенческих олимпиад – а я хорошо знала французский – мы летели из Москвы домой на самолете. Была зима, снег и ветер,  Ростов с нашим расположенным в низине аэродромом не давал посадку, самолет развернулся и полетел обратно, и мы приземлились, кажется, в Тамбове. Это не было важно, потому что из аэропорта нас не выпускали все равно. Была ночь, мы слонялись по крошечному провинциальному аэропорту – ребята, вы даже не представляете, каким убогим он был))). Нет, не убогим, а просто маленьким домашним и уютным. Мы слонялись из угла в угол – или, точнее, я слонялась из угла в угол, среди толпы людей, некоторые из которых тоже неприкаянно бродили. Кто-то сидел, кто-то лежал, кто-то разговаривал… Кто-то знакомился. Наконец, объявили посадку, мы потянулись к выходу. В какой-то момент ко мне подошел кудрявый молодой человек, на вид немного старше меня, в отрезной светлой дубленке и очках на очень близоруких глазах. Он уже примелькался мне, эти уменьшенные линзами глаза в роговой оправе сопровождали меня последние пару часов, это было не очень важно, мне было 18 лет, и глаза, те или другие, роились в пространстве вокруг меня постоянно. Не могу сказать, что я была под впечатлением, но мне польстило, когда молодой человек представился: Федя Зайцев, - и вручил бумажку со своим адресом и попросил мой. Убей Бог не помню, откуда он был, но, кажется, откуда-то из Сибири. Мы прошли на посадку, сидели в разных местах и больше общаться не пришлось.
На этот раз полет завершился удачно, я вернулась домой. Через какое-то время мне пришло письмо, смешное, но приятное, я сунула его в задний карман джинсов, для поднятия духа, а потом и вовсе про него забыла.
Наступила весна. Мне было 18 лет, это было важно. Я познакомилась с Сашей, своим будущим мужем. От него исходило ощущение уверенности, покоя, и на ум приходило выражение «как за каменной стеной». Очень часто потом я замечала, что первое впечатление бывает ровно противоположным тому, как события развернутся впоследствии))).
В общем, жизнь продолжалась.
На майские праздники мы с Сашей и его приятелями поехали в Лиманчик, прославленный Гошей Куценко и режиссером Шамировым в фильме «Дикари» (боже мой, это было лет за пятнадцать до фильма, если не больше).
Палатка стояла поодаль от обрыва, но было видно море, сизое, с барашками, холодное на вид. Ночью искры взвивались над костром, было много изысканнейшего шампанского с соседнего завода Абрау-Дюрсо, в нелепых пластмассовых стаканах; какой-то молодой кандидат химических наук ранил мой тогда еще неиспорченный слух пластами лексики, сохранившейся с XVIIвека, сашины друзья дружно орали на всю округу «В *опу клюнул жареный петух», в общем, я не знала, радоваться мне или огорчаться этой смеси природы, юности, одуряющих весенних запахов, отвратительной грубости наших спутников и непривычной, распустившейся на свободе нежности моего юного возлюбленного…
Днем  мы шли по берегу. Главный друг Герд кричал «Я твой рот-ственник!», похваляясь недавно подхваченным эвфемизмом; мне было грустно. Шли вдоль моря, было ветрено, прохладно; после странной ночи с обилием новых впечатлений гудело в голове и в животе.
Посреди тропинки стояла будка, характерная сортирная будка, которую новые поколения, возможно, не представляют себе – дощатый сарайчик с дыркой в полу, из которой поднимались неаппетитные испарения, но это было уж конечно лучше, чем едва прикрытые первой листвой кустики. Ух, перестало гудеть хотя бы в животе.
В таких будках туалетной бумаги, понятное дело, не водилось и водиться не могло по определению, однако у случайного посетитель всегда оставалась надежда на засунутую в щель между досками газетку, а то и «начатую» книжку, которую иногда и пробежать глазами было интересно…
Но нет. На этот раз все щели были чисты пусты и прозрачны – отдыхающие еще не прибыли. Оно бы и хорошо, и благоухание сортирное едва чувствовалось, но так ведь и следы человека в виде припасов бумаги тоже отсутствовали… Конечно, рядом было море – но до него надо было еще дойти – а как? без джинсов? Без трусов?!?! Мимо ребят?!?!?! Немыслимо.. Я лихорадочно обшаривала карманы… О, счастье! Рука нащупала обрывок бумаги, я вытащила его – это был забытое письмо Феди Зайцева. Как оно мне сейчас было нужно! Как пригодилось! Как благодарна была я малознакомому Феде в этот момент!!!!
Мы возвращались домой; шли вдоль озера ранним вечером, и торжественная красота гор, весны и чудесного пресноводного озера вдоль дороги навеяла возвышенные чувства даже на крикливых и грубых подростков, наших друзей. Герд дарил мне цветы и говорил Саше, какая я замечательная, исправляя тягостное впечатление от своей грубости, изрядно подпортившей для меня наш первый поход, нашу первую ночевку..
Летом Саша, сын номенклатурных родителей, отправился вместе с другими привилегированными студентами-юристами в демократическую социалистическую, но все же настоящую заграницу – в Польшу. Простым смертным отличникам это было недоступно. Я злилась, завидовала и ревновала, но факт оставался фактом, летом я торчала одна в городе, душном и знойном.
Хотя Саша мне писал. Я очень радовалась его письмам.
А однажды, знойным и душным этим летом, мне пришло письмо из сибирского города. От Феди Зайцева. С некоторой горечью сообщал он мне, что ему известно, что я ездила на майские праздники с друзьями на море, что теперь я в его глазах поблекла, и что он обижен. Поди ж ты. Общих знакомых вроде не было. Тем более каких-то ожиданий и обязательств. Между строк перед глазами вставала дощатая будка и смотрела на меня своим очком с бытовой укоризной. Мне было очень неловко читать это письмо.
А вечером где-то вдали горел костер – мы с мамой жили на окраине города, и там такие развлечения практиковались, - был тихий летний вечер, в воздухе был разлит покой, доброта и любовь, и все это вдруг сконденсировалось и обрушилось на меня, точнее, подхватило, я словно плыла в этом уверенном, теплом и свежем воздухе; издалека доносились чьи-то веселые голоса, и сумерки темными волнами омывали счастливую мою душу, как никогда до этого.
Ничего я не понимаю в происхождении тонких душевных движений и красоты.
 
 
 
nikkicho
25 January 2018 @ 02:11 am
Я помню, как в детстве, держась за мамину руку, я смотрела на дома вокруг, на небо со звездами и проводами, и думала, что вот, как странно, вот такое небо и вот такие провода, а ведь все могло бы быть совершенно по-другому, например, вместо этих домов – хижины в лесу, а вокруг животные, и люди сидят например вокруг костра, или в хижинах, но не в таких вот скучных пятиэтажках. И я могла бы не идти, держась за руку, в сандаликах и носочках, а бегать босиком, по деревьям, может быть, с копьем. Потом в голову приходили длинные лестницы, уводящие под землю, стены с факелами, решетки, и тогда пятиэтажки казались уже не скучными, а очень даже веселыми и свободными.
А дома я спала у стенки, на которой висела политическая карта мира, и я носом и глазами упиралась как раз в Антарктиду – до сих пор из всей географии лучше всего помню карту Антарктиды – земля королевы Мод, земля Эндерби….. Тогда путешествия по земному шару казались заманчивыми, но совершенно нереальными в действительности, и только по ночам мне иногда снилось, что я вот я оказалась с другой стороны земного шара, и там растительность выше и гуще, и небо желто-оранжевое; или где-нибудь на Севере, с трещинами между льдинами… Эти сны были очень странными, такое странное впечатление, как эти невозможные путешествия, оставляли только сны с инопланетянами, которые снились мне уже гораздо позже .
Было несколько вещей, которые сильно занимали меня в детстве, то есть до школы, лет в 5-6. Во-первых, я очень много думала о том, конечен мир или все-таки бесконечен. Про то, что земля шар, я уже знала, но вот откуда он взялся и куда катится, это оставалось неясно. Я спрашивала у мамы, и не раз, я даже это помню, как мы идем по Кировскому, и я смотрю на дома, и это снова осень без листиков, и вечер, и спрашиваю маму: «Откуда взялась улица?» - мама предсказуемо отвечает, что «люди построили», но нет, настаивала я, не дома, и не тротуар, и не провода и столбы, а – У Л И Ц А. Мама со временем догадалась, что я имею в виду весь огромный мир за пределами наших с ней отношений и быта. Она смеялась и не смогла мне ничего толком объяснить, я как-то смирилось с этим отсутствием информации, и внимание мое переключилось на мысли о пространственных отношениях и о конечности мира. С одной стороны, я уже понимала это, все где-то заканчивается; но, с другой стороны, там же всегда начинается что-то следующее!!! И вот я то останавливалась на том, что мир все-таки конечен, то меня заботило, что не может же там стоять забор, и даже если стоит, за забором обычно тоже что-то бывает, и тогда получалось, что должен быть он, мир, все-таки бесконечен. Кажется, в итоге я остановилась на том, что он, во всяком случае, такой большой, что сама я никогда края не увижу, и никто из людей тоже.
Во временном плане о конечности мира я почти не думала, меня больше заботила перспектива собственной личной смертности и опасность войны. Война представлялась при этом чем-то столь же неизбежным, как и собственная смерть, и я только пыталась мысленно отодвинуть ее туда, где уже не будет моих детей и внуков (будущих, разумеется, но я о них думала уже тогда))). А про свою смерть я думала, что это не очень страшно, если мама будет рядом и будет держать меня за руку. Мама снова смеялась и говорила, что ее к тому времени уже не будет. И тогда я начинала бояться смерти мамы, как самой реальной, страшной и неотвратимой угрозы.

Еще мне мама рассказала, что у человека в животе пища «переваривается», и я спрашивала ее, какие там, в животе, у человека «печки». Она снова не сразу меня поняла, и снова смеялась, а мне представлялись почему-то две – не одна, а две или четыре – электроплитки с раскаленными красными спиральками. Керогаз, на котором тогда готовили еду мы сами, я в живот не хотела пристраивать: керосин вонючий, и огонь открытый, я догадывалась, что такого внутри тела быть никак не должно. Но электрическая плитка, по мне, вполне имела право на существование. Кстати, не такая уж глупая идея, с позиций моего современного медицинского образования, в смысле электричества, которое в теле действительно есть, и отсутствия открытого огня, а лишь присутствие тепла.
Еще один вопрос, на который я не получила ответа, звучал примерно так: где у человека в животе кровь, а где какашки? Понятно, я думала, что какашки где-то внизу, ближе к выходу, а кровь сверху, но как они там путаются на границе друг с другом и плохо пахнут, это было ужасно. Мама объяснила мне, что там это все надежно разгорожено, как примерно водопровод и канализация. Допустим. Все же меня насчет какашек мучал еще один вопрос: будет ли кто-нибудь любить меня так сильно, что полюбит и мои какашки?
Мне это казалось невероятным. И, действительно, как показала жизнь, такого не бывает.
Совершенно точно я это узнала гораздо позже, конечно, и после этого сильно увлеклась психологией. Но пока не об этом.

Потом мама рассказала мне, что в теле человека есть такие лейкоциты и антитела, которые убивают микробов и все вредное, что нечаянно попадает к нам внутрь. Я лежала долго по вечерам, никак не засыпая, и мне виделись отряды лучников и воинов с мечами и щитами, бродивших внутри по моим рукам и грудной клетке, по обрывам из мышц, на дне которых плескались красные кровавые реки. Ни одной стычки я придумать не смогла, но отряды были очень воинственные, и таинственные.

Зато меня мучали кошмары другого рода: как будто началась война. Я родилась через полтора десятка лет после того, как война уже закончилась, но детские и отроческие кошмары о войне снились регулярно. Неотвратимое известие, невозможность спастись, страх, что я предатель, я трус и предатель, а в небе летают самолеты цвета хаки со свастиками. Это был ужас, слава богу, каждый раз сон рассыпался в прах, какое каждый раз счастье. Если учесть, что в виде яйцеклетки я существовала в организме моей мамы с самого ее рождения, возможно, сны эти были какими-то клеточными воспоминаниями. Впрочем, мама и рассказывала много про войну, про оккупацию, про попытку эвакуации, как их вывезли из города и выгрузили прямо в поле, с вещами, бабущку мою с ее тремя дочками и других людей, а кто-то уехал, со всей мебелью и ценностями, уехал дальше от фронта, чтобы действительно спастись, чтобы хватило бензина и прочих ресурсов.

Моя мама, со своей мамой и сестрами, шли по полю к ближайшему селу, и сверху летел самолет и летчик расстреливал женщин с детьми из автомата, летел низко и стрелял, бомбы не тратил…. Мама всегда начинала рыдать, рассказывая об этом – ей было тогда 8 лет – я ненавидела эти рассказы, сердилась на маму; а по ночам не могла никуда деться от регулярных кошмаров про войну, про немцев и про предательство.

Про папу я помню только, как мама достает шарфик из «газа» - такая прозрачная ткань – не помню, для меня шарфик или для себя – и мы идем ночью на вокзал встречать папу, но самого папу я не помню, помню только ночь и ожидание какого-то невероятного чуда, которое, видимо, не произошло.
Конечно, мама сама от него ушла еще до моего рождения, но мне было всегда не по себе, что у всех есть папы, какие-никакие, а у меня только иногда непонятные мучительные разговоры в телефонной кабинке на переговорном пункте, когда незнакомый далекий плохо слышный голос, прерываемый помехами, задает мне совершенно идиотские вопросы, на которые непонятно что отвечать. Это было, скорее, тягостно, но при этом еще как-то волновало, что должно было считаться радостью, лицемерность мероприятия была неприятна, но бывали и похуже неприятности, так что ничего.

Зато один раз мне приснилось, что наша комната в коммунальной квартире со старыми обоями вся завешена коврами, на стенах висят розовые воздушные шарики, их очень много, и из стены выходит игрушка, «русалочка», такая небольшая заводная игрушка с хвостом и человечьей головой, самое главное, она умеет говорить, и она, это игрушка – это все, чего я хочу от жизни. Психоаналитики мне позднее втюхивали про либидинозную, так сказать, подоплеку детской мечты, но ведь любое истолкование неполно, на этом пока и остановимся. Проснулась я с зажатой в кулак рукой, но в руке ничего не было. Это было ужасное разочарование, гораздо хуже, чем то, что ни ковров, ни воздушных шариков тоже не было, и папа, с приездом которого во сне это все было связано, так и не доматериализовался из голоса в телефонной трубке.

Еще помню свой крик и торопливость, когда я звала маму истошным воплем и требовала немедленно «срезать» нарисованного воробушка в книжке, чтобы до него не добралась нарисованная же кошка, уже занесшая над ним смертоносную лапу. Рисунок был черно-белый и без подробностей, но, видимо, достаточно выразительный, я помню свой непритворный ужас и страх опоздать. Маме пришлось порезать книжку, она никак не могла меня убедить, что раз до сих пор воробушек сидел нетронутый, то это будет продолжаться и дальше. Нет, что вы, надо было спешить!!!! Спасли мы воробушка.
И так же истошно я требовала пришить свою фотографию к фотографии молодой моей красивой мамы, где она сидела, разводя руки в веселом недоумении. Я плакала, переживая, что это она меня потеряла, и огорчается, и требовала себя (свою фотку) к ней пришить. Пришили. Так и хранится, пришитая. Что, конечно, никого не спасло и не защитило….

Еще один раз к нам в окно с веранды влетел пузатый пират, бармалей, с кинжалом за поясом, черной повязкой на одном глазу и с черной щетиной на лице. Я очень испугалась, хотя он был небольшого размера, но он же так кричал!!! Мама снова быстро прибежала на его и мои вопли – бармалей! Бармалей!, а пират бармалей тут же притворился черной кошкой, которую сразу отпустили, хотя она гардину немного порвала.
 
 
 
nikkicho
22 August 2017 @ 07:05 pm
ГРАНИЦА

или поверхности контакта.
книга комментариев


- А, что, что происходит?
Молчание в ответ
- Аааа, не будет больше электричества…. Бьорн и алиса, запасайте электричество… в августе его не станет… куда бежать…..
Молчание

Я открываю глаза. В комнате никого нет, кроме вчерашнего беспорядка. С потолка беспомощно смотрит несвежая побелка. Я заперта в своей неподвижной квартире… И я узнала, что скоро кончится электричество……

Комментарий один.
Электричество – направленный ток электронов или других носителей заряда от положительного полюса к отрицательному. Способен производить работу.

Комментарий два.
Человек состоит из клеток. Клетка отгорожена от окружающей среды мембраной – тонкой пленкой, снаружи жир (нерастворим в воде), внутри - что-то водорастворимое. Снаружи мембраны заряд положительный, внутри отрицательный. Всех держит в напряжении.

Комментарий три.
Напряжение – когда есть место с отрицательным зарядом, есть другое с положительным, а тока между ними нет. Есть напряжение.

Ты не напрягайся, добрый токовод
Электроны ходят задом наперед
Негативный маленький свой несут заряд
Ток идет от плюса, а они назад

В смысле, направление тока от положительного полюса к отрицательному, хотя электроны заряжены отрицательно, от отрицательного отталкиваются и стремятся к положительному, если вам это о чем-то говорит….
Преступники, стремящиеся к добру… Лисы, стремящиеся к курятнику….

Стремление – Strom (нем.яз) – ток, течение (реки, с том числе), current – (англ.яз., ток) – настоящее, текущее, происходящее в данный момент со-временное –

Напряглись – в настоящем растеклись – разрядились…

Клетка, когда разряжается, тоже токи идут, только маленькие-маленькие… открываются калиточки в мембране – поры – через них проходят крупные заряженные ионы кальция, туда-сюда, туда-сюда….. через мембрану внутрь клетки, помельче, калия – наружу,

Река течет по руслу, а ток – по проводнику. Или по этим каналам в мембране…
То место, где ток течет, штром стремится, где что-то происходит именно в этот момент, со-временной, сейчас, оно и называется проводником, кондуктором, оно ведет с собой… потому что должно что-то его вести, этот ток, которого и не существует без проводника, потому что что-то же должно течь, текут частицы, электроны металлического проводника, ионы электропроводной жидкости, несутся, переносят заряд, тьмы тем маленьких зарядов несутся в одном направлении, и все вместе это и называется ТОК. Реализуемое в настоящий момент стремление. Разрядка. Напряжение снимается ежесекундно. И если его ничего не восстанавливает – то и навсегда. Было напряжение - и сплыло. Током смыло. Ток смыл напряжение, и прекратился.

А в мембране – клеточной – произошел потенциал действия.
Был потенциал покоя – долго был, накапливался, поддерживался…. Был.
И потенциал действия СЛУЧИЛСЯ быстро, произошел.
Потенциал покоя случался тоже, но дольше, и долго был в равновесии
А потенциал действия как случился, так весь сразу, мгновенно, необратимо, и без всякого равновесия. Ууух! С горки. Потенциал покоя – залезли на горку, торчали на ней сколько хотели или сколько получилось, а потом Рраз ! – скатились, съехали – потенциал действия. Разрядка напряжения.

Это и было СОБЫТИЕ – текущий (current! Ток! Strom!) момент. Никто ничего не ждал, но нечто ПРОИСХОДИЛО. Проходило, исходило, ионы кальция туда, ионы калия сюда…. Ну, знаете, это все мелкие пешки. Заряд несут, да… это все техническое обслуживание границ.

Разрядка – КОНТАКТ! Случился…
И, заметьте, произвел-таки работу!! Какую, в этом весь вопрос.

И именно на границе.

Так что как же без электричества?

А вот этот томительный момент, неясная тревога, зазрение(!) совести, томление духа, тошнота сартровская, тошнота тошнотворная, страх, сплин, хандра, (англ. Qualms) – НАПРЯЖЕНИЕ – electric potential – электрическая возможность)))

Необходимое условие КОНТАКТА как тока….. чтобы что-то случилось, необходимо накопить эту энергию, а накапливается она только в напряжение, и нечего роптать, надеяться, притворяться….

Трагично? Ужас?

Да нет, дискомфорт, это будет точнее.

Кстати, помните Хроники Амбера (Роберт Желязны, фэнтези) – слово электричество и слово Амбер, или Эмбер, или амбра, означают одно и то же – янтарь)) с ним впервые греки увидели это странное движение, притяжение-отталкивание, которое мы называем электрическим током, ладно, еще один комментарий, но внизу . А в романе Амбер – был единственной реальной страной, окруженной своими бесчисленными тенями-отражениями….

Истина проста: плюс, минус, напряжение-разрядка, между ними ток.

Несокрытое, алетейя, что не прейдет и не забудется и не канет в Лету, настоящее (veritas) – current – ТОК. Амберный янтарный. ТЕЧЕНИЕ жизни = lebensstrom (ого, что википедия выдает – евангелическая секта, издательство, ладно, эзотерики хватает, это вы сами найдете, если захотите, а почему бы нет – есть вольные каменщики, но будущее принадлежит вольным электрикам, не будете спорить? Не будете).


А вот куда мы эту разрядку направим, какое действие она совершит, вот это.. вот это самое интересное..
Все эти подробности, составляющие нашу жизнь…, вызывающие напряжение, которое и есть жизнь….
 
 
 
nikkicho
Приложение A
Зашифрованные коды, «глубина» и расшифровка кодовых книг

Все зашифрованные коды (коды с перешифровкой, прим. перев.), используют ли они одноразовые блокноты или книги дополнительных ключей, основаны на общем простом и надежном принципе. Надежность обеспечивается в два этапа, что значительно усложняет задачу дешифровальщика.
Сначала сообщение кодируется с помощью кодовой книги, в которой для обозначения каждого слова указывается четырех-пятиразрядное (обычно) число. В одночастевом коде слова записываются в виде чисел (кодовых групп) последовательно, в алфавитном порядке, что позволяет использовать одну и ту же кодовую книгу для кодирования (поиска слова и его числового эквивалента) и декодирования (поиска числа, или кодовой группы цифр, для определения его лингвистического эквивалента). В двухчастевом, или "шляпном", коде (в котором слова, приписывая им числовые эквиваленты, словно «достают из шляпы»), порядок слов случаен, что требует отдельных шифровальных книг для операций кодирования и декодирования: одной в алфавитном порядке, другой по порядку номеров.
После выполнения второго этапа одно и то же слово в разных сообщениях оказывается представлено различными числами, тем самым путая все усилия дешифровальщика непосредственно предположить значение любой отдельной группы цифр. На этом этапе из книги или блокнота случайно сгенерированных чисел, которыми отправитель и адресат сообщения были обеспечены заранее, берут последовательности четырех- или пяти разрядных чисел и используют их в качестве «аддитивов», (называемых, довольно, впрочем, условно, «ключом», или «дополнительным ключом»)*, с помощью которых маскируют значения кодовых групп.
Так, например, чтобы зашифровать сообщение MEET AT FOUR PM TUESDAY (встречай меня во вторник в четыре часа дня), шифровальщик сначала должен был найти каждое слово в своей кодовой книге и выписать числа кодовых групп, означающие каждое из слов:

Текст MEET AT FOUR PM TUESDAY
Код 0824 8345 0408 6234 2946

Затем он брал страницу одноразового блокнота, или исходную точку в книге дополнительных ключей, и выписывал под кодовыми группами дополнительные группы цифр, последовательно взятые со страницы:

Текст MEET AT FOUR PM TUESDAY
Код 0824 8345 0408 6234 2946
Ключ 8243 3825 2391 0158 9813

Наконец, выполнялось сложение (познаково, по модулю 10, без переноса десятков в следующий разряд) кода и дополнительного ключа для получения зашифрованного сообщения, готового для передачи:

Текст MEET AT FOUR PM TUESDAY
Код 0824 8345 0408 6234 2946
Ключ 8243 3825 2391 0158 9813
Шифр 8067 1160 2799 6382 1759

Для телеграмм было принято переводить цифры в буквы; телеграфные компании брали меньше денег за сообщения, не содержащие цифр, которые гораздо проще проверять на наличие ошибок, а при передаче вручную позволяло к тому же избавиться от длинных и громоздких знаков азбуки Морзе, обозначающих числа (например, «U» в азбуке Морзе передается как «. .– » , «A» как «.–», а 2 как «..——», и «8 как « ——..»). Было также принято разбивать текст на пятибуквенные «слова». Используя следующие обозначения 0 = О, 1 = I, 2 = U, 3 = Z, 4 = T, 5 = R, 6 = E, 7 = W, 8 = A, 9 = P, зашифрованный текст в этом примере принимал следующий вид:

AOEWI IEOUW PPEZA UIWRP

Получателю нужно было повторить процесс в обратном порядке: сначала вычесть из каждого числа дополнительный ключ, затем искать значения получившихся кодовых групп в шифровальной книге.
Первый этап в расшифровке кода с перешифровкой состоит в том, чтобы выявить «глубину»; это означает обнаружение двух или более сообщений, зашифрованных с помощью одинаковой последовательности дополнительных ключей. В истинной одноразовой системе ничего подобного обнаружить бы не удалось; каждая страница кода должны была использоваться однократно и затем уничтожаться, так что не существовало бы и двух сообщений, зашифрованных одним и тем же ключом. Однако системы книг дополнительных ключей или одноразовых блокнотов, со случайно образовавшимися повторами страниц, как это было в случае с советскими сообщениями, расшифрованными в проекте Венона, позволяли иногда обнаруживать эту глубину путем трудоемкого поиска с применением вычислительных машин. Метод, использованный во время Второй мировой войны при взламывании многих зашифрованных кодов японской армии и флота, а также в начале работы надо проектом Венона, был основан на применении IBM перфокарт, в которых искали так называемые двойные попадания. Идея заключалась в том, что если в двух различных сообщениях встречалась пара одинаковых числовых групп, разделенных одинаковым количеством других групп, это, хотя и с небольшой вероятностью, могло указывать на то, что данные два сообщения содержат одинаковую пару слов, зашифрованных с применением одинакового дополнительного ключа. (Единичное «попадание», напротив, ничего особенного не значило, поскольку простая вероятность того, что в любых двух сообщениях из 50 групп встретится одно одинаковое для них обоих четырехзначное число, составляет один к четырем: в одном сообщении, например, число 4998 могло означать кодовую группу 1235 плюс дополнительный ключ 3763, в другом же оно могло бы означать кодовую группу 7723 плюс дополнительный ключ 7275).
Все еще трудоемкий метод с применением IBM, использовавшийся в 1940-х годах, подразумевал перфорацию карты, с нанесением на нее первых примерно пяти зашифрованных кодовых групп из десятков тысяч сообщений (начальные группы с наибольшей вероятностью содержали стереотипные фразы, такие как адреса, порядковые номера сообщений и тому подобное), после чего карты проходили через сортировальное устройство, которое размещало их по порядку номеров по первой группе, затем распечатывало сотни страниц указателей, делая страницы такой длины, чтобы можно было сразу заметить два сообщения с одинаковой первой группой, имеющих еще одну общую числовую группу в другой позиции. Весь процесс повторялся с картами, которые переупорядочивали в соответствии со второй зашифрованной кодовой группой, распечатывали новый указатель и снова просматривали вручную.
По двум сообщениям, связанным «глубиной», можно было рассчитать разность в числовом представлении исходных кодовых групп, поскольку в случае двух сообщений, зашифрованных одной и той же последовательностью аддитивов, можно было вычесть их значения из каждой числовой группы и в общем уравнении вовсе избавиться дополнительных ключей.
Например, из двух сообщений связанных глубиной на основе двойного попадания (зашифрованные кодовые группы 8596 и 1357):

Сообщение 1 1432 8596 2469 0053 1357
Сообщение 2 7712 8596 9857 4389 1357
Разность 4720 0000 3612 6774 0000

Затем можно было рассмотреть другие пары сообщений, связанных глубиной, чтобы посмотреть, встречаются ли в них такие же по величине разности, что свидетельствовало бы о том, что в них появляется та же пара слов. Часто встречающиеся слова, такие как STOP, TO, или FROM, и специальные кодовые группы, обозначающие числительные или являющиеся командами: «начало чтения» и «конец чтения», были наиболее вероятными кандидатами на расшифровку. В одночастевом коде работу по взлому кодовой книги в значительной мере облегчал тот факт, что знание числовой величины кодовой группы, означавшей некое расшифрованное слово, при расшифровке других близких по числовой величине кодовых групп в значительной степени сужало алфавитный диапазон возможных слов, которые нужно было рассматривать. Но в любом случае задача требовала глубокого знания грамматики и знания языка сообщения на разговорном уровне. Кодовая книга Jade используемая для одноразовых сообщений НКГБ в 1944 и 1945 годах (в Арлингтон Холле известная также под названием «Код 2A») представляла собой одночастевой код; ее полностью расшифровал Мередит Гарднер, даже не имея доступа к оригиналу. Код 1B, кодовая книга НКГБ, которую русские называли «Код Победа» и использовали с 1939 до ноября 1943 года, представлял собой двухчастевой код, и восстановление большей части содержания этого кода рабочей группой 3 TICOM (Англо-американского комитета разведывательной информации о цели), сыграло значительную роль в предпринятой АНБ в середине пятидесятых годов работе по расшифровке большей части сообщений 1943? (прим.перев – так заканчивается текст).
 
 
nikkicho
ПРОЛОГ
«Список провалов»

Ранним вечером 31 октября 1949 года в порту западногерманского города Киль два молодых латвийских эмигранта ступили на борт быстроходного катера и скрылись в трюме, когда катер спокойно направился в темнеющие воды Балтийского моря. У руля стоял бывший морской офицер третьего рейха, капитан-лейтенант Ханс-Хельмут Клозе. Судно, бывшее под его командованием, он знал, как свои пять пальцев, хотя теперь оно принадлежало британской охранной рыболовецкой службе Балтийского моря, и над ним развевался флаг королевского флота Британии. Это был захваченный союзниками немецкий быстроходный торпедный катер S208, какими Клозе командовал во время своей службы в гитлеровском флоте. После войны катер прошел капитальный ремонт в Портсмуте, с него сняли торпедные аппараты и вооружение и оснастили бесшумными подводными выхлопными трубами; теперь он мог ходить со скоростью добрых сорок пять узлов.
Воды своего места назначения Клозе тоже знал прекрасно, поскольку одним из заданий, которые он выполнял во время войны, было забрасывание нацистских агентов в тыл к русским, на балтийскую территорию. Теперь он выполнял точно такое же задание для своих новых хозяев, британской секретной разведслужбы (SIS).
Ни руководители британской разведки, ни их коллеги из недавно образовавшего американского агентства ЦРУ особенно не придирались к документам людей, поступавших к ним на службу в первые годы Холодной войны для выполнения поручений по проникновению в сталинскую Россию. Витольдс Беркис, младший из пассажиров Клозе, был тридцатилетним сыном бывшего латвийского дипломата. Он более чем добровольно сотрудничал с нацистами во время войны, вступил в разведподразделение СС в Риге, а затем в 1944 году, когда русские войска хлынули на запад, бежал из страны. Руководители западных спецслужб, которые паслись в эмигрантских организациях и лагерях для перемещенных лиц в поисках убежденных – или отчаявшихся – антикоммунистов-националистов, которых можно было бы уговорить вернуться на свою оккупированную Советами родину, выдернули Беркиса из лагеря для интернированных в Бельгии. Его спутник мог похвастаться еще более неприглядным прошлым. Андрей Галдинс, вместе с другими латвийскими коллаборационистами, служил всю войну в карательных подразделениях СС, на чьей совести лежало истребление доброй половины латвийских евреев.
Приехав в Лондон, эти люди, прошедшие интенсивную полугодовую подготовку по методам ведения разведывательных операций (все это время они жили в элитном районе Челси, в комфортабельном четырехэтажном доме в викторианском стиле, с поваром и экономкой, и получали по пять фунтов карманных денег каждую неделю). Они зубрили азбуку Морзе, процедуры шифрования и правила пользования рацией, использование невидимых чернил, организацию бесконтактной связи между агентами, уход от «хвостов», умение держать себя на допросах. Во время экскурсий в Портсмутскую гавань и позднее, укрываясь в глухих уголках Дартмура и Шотландского нагорья, они практиковались в стрельбе из легкого стрелкового оружия и из пулемета, занимались рукопашным боем, бесшумной греблей и плаванием в ночном океане, учились выживать на суше и обходить деревни и хутора, не привлекая к себе внимания.
Когда молодые люди ступили на борт S208, у каждого в руках был большой коричневый чемодан. В одном была рация; в другом – два пистолета, два автомата, боеприпасы, 2000 рублей, кодовые книги и фальшивые паспорта; пояса были туго набиты золотыми монетами.
Приплыв ночью на гребной шлюпке к пустынному берегу к западу от Вентспилса, в сотне миль от Риги, мужчины незамеченными сошли на берег и прошли к дому священника, который, по данным контактов SIS среди эмигрантов, был связным у партизан, уже организовавшихся для борьбы с советскими оккупантами. Пришедшие объяснили хозяину дома, что они – первые представители целой волны специально подготовленных британских агентов, которые уже в пути; на другой же день они расположились в надежном укромном месте пережидать зиму, пообещав наладить контакт с лесными партизанами, как только наладится погода.
Ободренные докладами Беркиса и Галдинса, их лондонские кураторы из SIS продолжали слать новых агентов с интервалом примерно в полгода. Некоторых агентов, прибывших в страны Балтии из Швеции самыми первыми, еще в конце войны, теперь вывозили обратным рейсом того же катера. И они, прибывая в Лондон для подробного доклада и дальнейших инструкций, тоже подтверждали успешный ход операции. Торопясь вступить в игру, ЦРУ, потрясая мошной и раздражаясь на роняемые словно невзначай снисходительные намеки высокомерных британцев, смотревших на своих коллег как на неопытных новичков, поспешило организовать свой путь внедрения, и в 1949 и в 1950 годах начало забрасывать агентов на парашюте на Украину и в Литву, строя амбициозные планы о высадке шести и более десантов в год. Транспортный самолет C–47 без опознавательных знаков, пилотируемый двумя чешскими летчиками, служившими во время войны в ВВС Великобритании, взлетал с базы ВВС США, расположенной в немецком городе Висбадене, летел, едва ли не задевая верхушки деревьев, на высоте две сотни футов, незамеченным пересекал советскую границу, а затем в последнюю минуту взмывал вверх на минимально безопасные для прыжка с парашютом пятьсот футов –– ровно над местом высадки. 3
В процессе подготовки эмигрантам говорили, что от них требуется информация, главным образом, о советских военных сооружениях и аэродромах, прежде всего, обо всех признаках возможного развертывания ракетного и атомного оружия. Впрочем, доклады, поступавшие в центр, оказывались на удивление бессодержательными; из них можно было узнать немногим более того, что свободно печатали в газетах и прочих открытых источниках. Когда кураторы пытались нажимать на агентов, требуя от них более ценной информации, те только отмахивались, возмущенно настаивая, что они не шпионы, но «борцы за свободу», посвятившие себя освобождению родной земли; их миссией было «свержение коммунистов», а не сбор по крохам секретной информации для британцев и американцев. И поток агентов, радиооборудования, оружия и денег не иссякал.
От скептиков из Вашингтона и Лондона руководители операции, в свою очередь, пренебрежительно отмахивались. В своем стремлении доказать, что героические традиции британской (SIS) и американской (OSS) разведки живы и оправдывают себя и в послевоенном мире, руководители операций британских и американских разведслужб отказывались видеть очевидное. Стюарт Мензис, руководитель SIS с 1939 года, был этаким романтиком, словно сошедшим с экрана фильма «про разведчиков». Очаровательный, аристократичный, немного таинственный, в свое время – спортивная звезда Итона, член всех правых клубов Лондона, любитель конной охоты на лис, которой он развлекался в компании герцога де Бофора, не пропускавший ни одних скачек в Эскоте, он сам был основным источником ложных, но широко распространившихся слухов о его якобы королевском происхождении как незаконного сына короля Эдуарда VII. Он вступил в должность «C» (традиционное обозначение британских секретных служб: первая буква фамилии Джорджа Мансфильда Смит-Камминга, первого главы SIS, подписывавшего этой буквой свои приказы зелеными, кстати, чернилами), обойдя двух других кандидатов; решающим фактором стал подготовленный им самим запечатанный конверт с письмом, написанным якобы его предшественником, адмиралом сэром Хью «Квэкс» Синклером, умершим у себя кабинете, в котором тот одобрял его кандидатуру. Как позднее саркастически заметит в разговоре со своим шефом Гарольд Андриан Рассел «Ким» Филби, известный российский резидент, водивший за нос Мензиса и целое поколение его коллег по SIS, «его интеллектуальный потенциал не поражал воображение, а знание жизни и взгляды были ровно такими, каких и можно было ожидать от довольно замкнутого человека из высших слоев британского истэблишмента». Ирония заключалась в том, что своим престижем в кругах спецслужб Мензис был более всего обязан работавшим под его руководством блестящим дешифровщикам Блетчли Парка и их поразительным успехам во время войны – это были представители нового поколения технократических разведчиков, прямая противоположность образу агента контрразведки из прошлого, воплощением которого был он сам.
С американской стороны руководство новыми операциями ЦРУ принял на себя Аллен Даллес, назначенный в 1950 году заместителем директора по планированию, бывший во время войны резидентом OSS в Швейцарии и сам изрядный романтик, очарованный идеей армии разведчиков, заброшенных с парашютами свергать враждебный коммунистический режим. К апрелю 1951 года стало окончательно ясно, что вся операция провалилась, в группы эмигрантов проникла советская разведка, и это продолжалось не один год, а агенты, засылаемые один за другим, на самом деле были либо убиты, либо разоблачены сразу же по прибытию. Директор ЦРУ Уолтер Беделл Смит, генерал армии, служивший начальником штаба генерала Дуайта Д. Эйзенхауэра, а в послевоенное время бывший послом в Советском Союзе, отправил своего старого армейского товарища, генерала Люсьена Траскотта, проверить, как ведутся секретные операции агентства. «Съезжу-ка я в Германию, посмотрю, что там себе думают эти придурки», заметил Траскотт; и немного времени у него заняло, чтобы убедиться в том, что вся операция стала одной колоссальной ошибкой, поглотившей человеческие жизни, «просто чтобы посмотреть, что получится, если попробовать сунуться»; не давшей ни крошки полезной развединформации.
«Единственное, что вы проверяете», продолжая забрасывать агентов на контролируемую Советами территорию, едко заметил помощник Траскотта на одной из бурных встреч с местным руководителем ЦРУ, «это закон гравитации».
Но руководители ЦРУ все еще пытались оправдать свои действия. «Пусть даже мы не получаем интересных разведданных, мы все же доставляем русским изрядную головную боль», – настаивал один. Когда на следующий год референт в споре жестко бросил Даллесу, «наши операции провалились, и нам больше нечего предложить», тот резко возразил: «вы не можете так говорить». Позднее, когда неудачи стали уже совершенно бесспорными, Даллес, ставший в 1952 году директором ЦРУ, все еще пытался оправдать всю затею. «По крайней мере, мы приобрели опыт, который пригодится нам в будущей войне», – настаивал он.
На самом деле, как выяснилось впоследствии, все до последнего из сотни агентов, заброшенных SIS в Прибалтику на торпедных катерах за годы с 1944 до 1954, с самого начала находились под контролем Москвы, кто добровольно, а кто даже не зная об этом. Так же дело обстояло и со 150 агентами, заброшенными парашютным десантом на Украину с 1949 по 1954 год – во всяком случае, с теми, кто не был немедленно схвачен и, запутавшийся в липкой паутине кэгэбэшной лжи, расстрелян. Та же участь постигла и все польское «сопротивление» – движение, сфабрикованное Советами в 1949 году, члены которого дурачили ЦРУ, заставляя его слать радиопередатчики, оружие, боеприпасы, агентов, тратить миллионы долларов золотом – обо всем этом было подробно рассказано в издевательской двухчасовой речи по польскому радио в декабре 1952 года. Лишь к 1956 году SIS, наконец, отказалась от продолжения последней из этих провальных операций, подготовки в Турции парашютного десанта для сброса его на территорию советских кавказских республик. В операции участвовали десятки людей. Доля провалов была стопроцентной.
Самой чудовищной из всего этого оказалась судьба десятков албанских эмигрантов, завербованных SIS и ЦРУ с 1947 по 1952 год для сбора разведданных и с целью заложить основы мятежа против коммунистического правительства Энвера Хокса. Операция получила оптимистическое название «Valuable» – «Ценная». Всех предал Ким Филби, который во многих случаях знал заранее точное время и место их высадки, водным путем или по воздуху, даже имена отдельных людей, и сообщал эту информацию своим советским боссам, которые, в свою очередь, передавали ее албанцам, так что те поджидали лазутчиков в засаде по прибытию. Кто-то гиб под градом пуль, только ступив на берег; других выслеживали и безжалостно убивали полицейские и милиционеры – сжигали заживо в забаррикадированных зданиях, привязывали к машинам, и они тащились по земле, превращаясь в кровавое месиво – или хватали, пытали и устраивали показательные суды, где они загробными голосами «признавали» свою вину.
«Не было ни одной успешной операции», – заявил офицер американской армейской разведки в Германии, изучив подробно эту неприглядную историю попыток забросить разведчиков за железный занавес. Энтони Кавендиш, руководивший многими парашютными десантами SIS, признавал позднее, что «сейчас все это выглядит как один длинный перечень провалов». Обзор 1955 года источников разведданных, которые могли бы обеспечить стратегическое предупреждение о советской ядерной атаке на Соединенные Штаты, который попросил представить президент Эйзенхауэром, выявил, что фактически никакой полезной информации в ходе «классических секретных операций на территории России» получено не было.
Зоны безопасности на границе, ограничительные меры внутри страны, тысячи сотрудников штата госбезопасности и бесчисленные информаторы среди населения способны чертовски эффективно ограничить инфильтрацию, эксфильтрацию и пользу от пребывания агентов в стране. Зависимость от науки и технологий становилась все более и более сильной.
«Увы, – приходит к выводу Джордж Кистяковский, специалист по физической химии из Гарварда, украинец по происхождению, руководитель ключевой программы Манхэттенского проекта, в 1950-х ставший специальным советником президента Эйзенхауэра по науке и технике и помогавший ему формировать стратегии обороны и разведки США, – времена Мата Хари миновали».
 
 
 
nikkicho
Корни кризиса, в который повергли АНБ разоблачения Сноудена, уходят глубоко в историю этой организации. Бюрократические позывы, особенности менталитета и внутренняя культура этого учреждения, побудившие агентство предпринять такое дух захватывающее технологическое вторжение в частные сообщения граждан, несмотря на явную сомнительность законности и даже практической ценности этой затеи, и затем инстинктивные неуклюжие попытки замять дело, когда некоторые детали всплывали наружу, отличали АНБ с самого начала его существования. Предшественники АНБ, работавшие в 1930-х – 1940-х годах, тоже вызывали ощущение, что они полагали своей миссией необходимость регистрировать все, что колеблется на радиочастотах, грести всю подряд информацию, все равно, о друзьях ли, о врагах, путь даже нескончаемый поток входящих данных превышает уже всякую реальную возможность как-то проанализировать эту кучу. Они всегда отличались навязчивым стремлением к техническим новинкам, отодвигавшим в сторону сколько-нибудь трезвую оценку реальных потребностей разведки, что часто приводило к тому, что значительные усилия растрачивались на малоценные источники ценой огромного человеческого и дипломатического риска. И всегда их преследовало импульсивное желание требовать по максимуму юридических полномочий, спекулируя на потребностях национальной безопасности и пытаясь воспользоваться президентской прерогативой. К АБН, основанному в 1952 году, перешли по наследству от его предшественников и эти ведомственные ценности (наряду со многими членами высшего руководства).
Никакое представление не было так глубоко укоренено в среде профессионалов радиоразведки, как абсолютный запрет даже на намек на возможность того, что правительство участвует в перехвате сообщений и взламывании кодов; учитывая, что самая незначительная утечка информации могла бы побудить объект слежки к принятию защитных контрмер, сводя на нет годы труда и приводя к утрате важнейшего источника информации, АНБ долгие годы пыталось держать в секрете даже факт собственного существования. Принцип неразглашения, возведенный в культ, всегда был актуален в АНБ как общая норма; а уж перед лицом поднятых общественностью вопросов о самих основах законности и правомерности деятельности этой организации он превратился практически в самоцель, при всей нереалистичности его соблюдения в ситуации, когда все знали не только о том, что АНБ существует, но и чем оно занимается, когда сама криптография превратилась уже в товар общественного потребления, выйдя далеко за рамки исключительной компетенции правительств великих держав. Ирония заключалась в том, что сам этот принцип делал невозможным то, в чем на момент разоблачений Сноудена агентство нуждалось более всего: возможность разъяснить американской общественности ценность и результативность его законной миссии.
Ничто так не укрепляло рефлекторную склонность АБН к сверхсекретности и ее ведомственные тенденции к повторению собственных ошибок, как странный зазеркальный мир эпохи Холодной войны, растянувшейся на четыре десятилетия беспрецедентной мирной конфронтации, которая началась со стремительного распада Великого Альянса, образовавшегося во время Второй мировой войны, после очень непродолжительного периода оптимизма после победы над нацистской Германией в 1945 году, когда возникла было надежда на более безопасный и здоровый мир; и завершилась ошеломительным падением Берлинской стены в 1989 году. Характерные для Холодной войны требования секретности, отказа от признания своих действий и непрекращающаяся гонка вооружений и соперничество технологий держали мир спецслужб в напряжении не меньшем, чем во время открытых боевых действий, и это напряжение лишь усиливалось от сознания собственной безнаказанности и убежденности части руководителей АБН в том, что никто, кроме них, не имеет права знать, а еще менее, разбираться в подробностях или судить об их деятельности; как это часто случается с политическими фанатиками, членами религиозных сект, персоналом академических факультетов, и других культовых или закрытых сообществ, они были глубоко убеждены в собственной непогрешимости.
Если смотреть глубже, сама ситуация Холодной войны смешала моральные ориентиры и устранила традиционную демократическую подконтрольность деятельности правительства. Соединенные Штаты совершенно не были готовы к тому, чтобы принять необходимость продолжения разного рода сомнительных с этической точки зрения действий, воспринимаемых как требования военного времени в ситуации непримиримой борьбы не на жизнь, а на смерть, которые, как казалось очевидным практически всем американцам, должны были прекратиться сразу же после победы над врагом и возвращения к нормальной мирной жизни. Демократическое общество никогда не могло представить, да и не собиралось, как можно было бы примирить демократические ценности с использованием методов, характерных, вообще-то, для тоталитарных и полицейских государств. Сталинский Советский Союз практиковал слежку, обман, секретность, предательство, официальную ложь и постоянную милитаризацию общества как свои орудия власти; для американцев это было само зло, против которого они боролись, сдерживая экспансию СССР и стран коммунистического мира. Внутренние противоречия и алогичные, на грани безумия, нестыковки ядерного тупика Холодной войны, когда единственным способом не допустить войну, на этот раз означавшую бы конец человеческой цивилизации, было постоянное состояние полной боеготовности – неизбежно обусловили появление учреждений, находившихся на переднем фронте этой скрытой борьбы, и самым ярким примером этого было АНБ.
АНБ по сей день крайне неохотно раскрывает подробности своих успехов в противостоянии с советской криптологией, достигнутых во времена Холодной войны, несмотря на то, что сегодня, с наступлением цифровой эпохи, почти все системы, бывшие тогда объектами его усилий, безнадежно устарели. Между тем, на протяжении всей Холодной войны радиоразведка была основным – и часто единственным – источником информации для спецслужб о намерениях и потенциальных возможностях Советов, о его вооруженных силах, экономике и промышленности и нескончаемого потока технических сведений о советских бомбардировщиках, ракетах и противовоздушной обороне, необходимых стратегам Армагеддона в духе доктора Стрейнджлава, постоянно перепроверявшим надежность американских ядерных средств сдерживания и двадцать четыре часа в сутки бдительно следивших, не собираются ли Советы первыми нанести удар.
Историческое значение военных разведок «Ультра» и «Мэджик» во Второй мировой войне, взлом союзниками «Энигмы», нацистской шифровальной машины, и японских военных и высших дипломатических кодовых систем давно уже стало общеизвестным фактом. «Достижения SIGINT во времена Холодной войны, – признает один из бывших директоров АНБ, – по серьезности и масштабу влияния на мировую историю, по важности для защиты интересов Соединенных Штатов, наших союзников и дела демократии были не менее значительны».11 Эти успехи были результатом такого же триумфа интеллектуального и технического гения математиков, лингвистов и инженеров, чья история вдохновенной борьбы и озарений не уступает истории их знаменитых предшественников времен Второй мировой войны.
Несмотря на все противодействие АНБ, множество рассекреченных источников, хотя и весьма фрагментарных, позволяют по кусочкам восстановить некоторые важные моменты работы агентства во времена Холодной войны. (Я особенно благодарен Рене Стейн из библиотеки Национального криптологического музея за ее бесценную помощь в отыскании, вопреки всем обстоятельствам, нужных материалов). Возможности и ведомственные традиции, сформировавшиеся в течение этой длинной страницы современной военной истории и истории разведки, объясняют многое в сегодняшней деятельности АНБ, как достойное восхищения, так и довольно нездоровое. К достижениям агентства можно отнести то, что оно стимулировало бурное развитие вычислительной и высшей математики, обеспечило доступ к жизненно важным секретным материалам об иностранной угрозе, которые в противном случае были недоступны, быстро и умело вело слежку за ключевыми источниками, со всем техническим искусством и профессиональным мастерством. Не к его чести была одержимость стремлением создать грандиозную систему сбора буквально каждого сигнала на планете, внедрение в системы безопасности интернета для частных лиц, попытки ускользнуть от правового надзора и, в итоге, превращение в жертву собственной мании секретности, с безудержно культивируемой безнаказанностью, непрозрачностью и изощренной, поистине византийской бюрократией. Примирить по сути своей скрываемые и часто грязные дела, которыми занимаются спецслужбы, с принципами и идеалами открытого демократического общества никогда полностью не удастся. Но для начала можно хотя бы попытаться понять, как развивались события.
Человеческая и политическая история АНБ в нашу эпоху неотделима от технической истории искусства шифрования и взламывания кодов – тема, безусловно, сложная для неподготовленного читателя. Невозможно оценить, хотя бы в общих чертах, интеллектуальные сложности и победы людей, выполнявших эту работу, их находки и открытия, без некоторого углубления в научные проблемы и цели, встававшие перед ними. Я попытался наметить основные контуры технической стороны вопроса и дать возможность почувствовать, с чем пришлось столкнуться дешифровальщикам, не предполагая, что у читателя есть какие-то специальные знания в области криптологии или математики; для тех, кто заинтересуется этим вопросом, я привожу более подробные технические объяснения в приложениях к основному тексту.
 
 
nikkicho
Воины тайного шифра:
Криптоаналитики АНБ
и война спецслужб против Советского Союза


Стивен Будянски


Предисловие автора

В мае 2013 года двадцатидевятилетний специалист по компьютерной безопасности, проработавший три месяца по контракту в агентстве национальной безопасности на Гавайях с годовым окладом в 200 000 долларов, заявил работодателю, что должен срочно пойти в отпуск «на пару недель», якобы, для лечения эпилепсии – такой диагноз поставили ему недавно.
И вот 20 мая Эдвард Дж Сноуден поднялся на самолет, следующий рейсом в Гонконг. С собой он вез компьютерные жесткие диски, на которые тайно скопировал тысячи секретных разведывательных документов. Их содержание, раскрывающее все подробности внутригосударственной слежки АНБ за телефонными разговорами и интернет–почтой американцев, две недели спустя начнут появляться в потоке сенсационных статей the Guardian и the Washington Post.
Сноуден тайно готовился к этому поступку; он и на работу устраивался с конкретной целью: получить доступ к секретным материалам АНБ. (Для этого ему, в конечном счете, потребовалось одурачить пару десятков сотрудников, которых он убедил сообщить ему пароли от их компьютеров, сославшись на свои обязанности системного администратора; большинство его коллег, которых он таким образом подставил, были впоследствии уволены). Сноуден выбрал Гонконг как место предполагаемого убежища, объяснит он потом, из-за царящей в этом районе «решительной приверженности свободе слова и правам политического инакомыслия». Это утверждение прозвучит довольно неожиданно для участников городского продемократического движения, чьи мирные массовые протесты в следующем году будут энергично подавлены гонконговскими властями по указке пекинских руководителей китайской коммунистической партии. 1
Через месяц, когда его американский паспорт будет аннулирован и над ним нависнет обвинение в краже правительственной собственности и нарушении Закона о борьбе со шпионской деятельностью, Сноуден бежит в Москву. Там правительство президента Путина – бывшего подполковника советского КГБ, чей постоянно растущий диктаторский контроль над средствами массовой информации, безжалостное подавление политической оппозиции и воинственный национализм с биением себя в грудь воскрешали худшие воспоминания о конфронтации сверхдержав времен Холодной войны, – вскоре предоставит Сноудену политическое убежище, а затем и вид на жительство в России.
Политическая наивность Сноудена была вполне закономерна: компьютерный гений-самоучка, так и не закончивший среднюю школу, участник донкихотской выборной компании в поддержку кандидата в президенты от либертарианской партии Рона Пола, он увлекся огульными конспирологическими заявлениями о том, что его долг - обличать «общество секретных законов, неравной безнаказанности и неодолимой исполнительной власти, правящей миром». 2 Каковы бы ни были мотивы Сноудена, его разоблачения, касающиеся программ наблюдения АНБ, особенно программ несанкционированной слежки за американскими гражданами, бесспорно, произвели впечатление. За всю шестидесятиоднолетнюю истории АНБ и близко не было инцидента, который вынес бы столько информации о самой секретной его деятельности на резкий свет внимания общественности; никогда еще доверие общества к целям и задачам этой организации не было столь сильно поколеблено.
Особенно три программы из этого числа выглядели квинтэссенцией бесконтрольности спецслужб, нагло выходящих своей деятельности далеко за рамки легитимного сбора разведданных за рубежом. Архитекторы послевоенных (после второй мировой войны) постоянно действующих спецслужб, признавая фундаментальную несовместимость глубоко укорененных американских представлений об открытом правительстве, свободе и неприкосновенности частной жизни с этими орудиями тайного шпионажа (когда к концу войны всплыли сообщения о том, что Франклин Делано Рузвельт, ФДР, как его называли, рассматривает возможность сохранения Управления стратегических инициатив (OSS), предшественника Центрального разведывательного Управления и на послевоенный период в обществе поднялись возмущенные разговоры об «американском гестапо»), – пытались провести четкую границу, способную разрешить эту дилемму. Деятельность ЦРУ и АНБ должна была, якобы, строго ограничиваться внешней разведкой. За границей все могло сойти с рук; в конце концов, мир полон опасностей, а Соединенные Штаты, так жестоко выдернутые из своей долгой изоляционистской дремы, твердо решили впредь не допускать повторения Перл Харбора. Но дома власть закона, американские ценности должны были быть хранимы, как и прежде; для американца, мой дом – моя крепость, так было и будет, и для обыска его личных вещей или подслушивания разговоров нужно сначала получить в суде соответствующий ордер.
Однако неизбежно возникали серые зоны, и, похоже, теперь, после 11 сентября 2001 года, после терактов исламских фундаменталистов аль-Каиды в Нью-Йорке и Вашингтоне, эти серые зоны протянулись до самого горизонта. Одна из программ АНБ, разоблаченных Сноуденом, Программа массового сбора телефонных данных (Bulk Telephony Metadata Program), отдавала секретные распоряжения американским телефонным компаниям фиксировать длительность и количество наборов каждого звонка, сделанного в Соединенных Штатах, и хранить эту информацию – миллиарды записей, данные о звонках за пять лет – в обширных хранилищах, где аналитики АНБ могли бы в любой момент к ней обратиться.
Другая программа, Prism, была, так сказать, еще более частым неводом; она собирала с основных серверов интернета содержание миллиардов сообщений электронной почты, выложенное в сети видео, звонки, совершенные через интернет, и другие данные, исходящие из Соединенных Штатов в другие страны. (Родственная программа по «сбору входящих данных» непосредственно подключалась к подводным оптоволоконным кабелям для перехвата аналогичного интернет–трафика). 3
Третья программа, Проект нулевой фазы SIGINT– SIGINT означает «радиоэлектронная разведка», которая и является основной миссией АНБ – возмутила уже не только борцов за гражданские права, но и людей из сектора современных высоких технологий и информационной безопасности, поддерживающих тесные рабочие связи с АНБ еще с начала компьютерной эры, т.е. с первых послевоенных лет. В эпоху интернета Агентство, как никогда, зависело от этой отрасли как от источника специальных знаний. Между тем оказалось, что АНБ, вопреки коммерческим интересам этой самой отрасли, изыскивала способы внедрить в ее продукцию скрытые уязвимые места, чтобы в противном случае совершенно непроницаемые общественные системы шифрования становились «пригодными для работы». В соответствии с подробным описанием в одном из документов, обнародованных Сноуденом, в числе методов работы АНБ был и тайный взлом устройств и сетей, а также «инвестирование в ведомственное партнерство» с целью обеспечить себе возможность встраивать в продукты «партнеров», без ведома последних, элементы, обеспечивающие их криптологическую уязвимость.
Не один год ходят конспирологические слухи о том, что агентство тайно саботирует продвинутые схемы цифрового шифрования, оставляя лазейки, «черные ходы»; в последнее время создается впечатление, что сторонники теории заговора, если в чем-то и не правы, так только в том, что недооценили его реальные масштабы. Обитатели Силиконовой долины восприняли такой поворот как личное предательство: они почувствовали себя одураченными, и, главное, это ставило под удар коммерческие интересы американского бизнеса, предлагавшего продукты компьютерной безопасности, как теперь стало известно, намеренно сделанные ненадежными. Более того, это была безрассудная и опасная политика, потому что, как заметил один компьютерный эксперт группе контролеров из Белого дома, все, что облегчает АНБ шпионаж в компьютерных системах и интернете, «также неизбежно облегчает задачу проникновения в эти системы криминальным элементам, террористам и иностранным державам, для своих целей»4. (Точно так же, если бы существовала даже вполне законная система обеспечения правоохранительным органам и спецслужбам доступа к защищенным коммуникациям, это было бы все равно, что прятать ключ под ковриком перед входной дверью, предупреждает другая группа академических специалистов по криптологии; любая такая заготовленная «на всякий случай» отмычка сама становится мишенью для хакеров из китайских правительственных агентств, российских организованных преступных синдикатов и прочих умельцев, уже не раз вторгавшихся в компьютерные системы правительства США). 5
Через шесть месяцев федеральный окружной суд рассудил, что программы массового сбора данных являются нарушением Четвертой поправки к Конституции, защищающей неприкосновенность частной жизни, и призвал обратить особое внимание на их «оруэлловский» замах. АНБ эксплуатировало обширную лазейку в разделе 215 вышедшего после 9/11 «Закона о борьбе с терроризмом в США», позволяющую правительству запрашивать коммерческие записи, «имеющие отношение» к следствию – чтобы просматривать все подряд обширные данные о гражданах США без соответствующего постановления суда, откапывая доказательства контакта с зарубежными целевыми объектами и заявляя, что они «имеют отношение» после того, как такое доказательство уже фактически было найдено. Такая процедура ставит с ног на голову священный запрет, веками лелеемый английским общим правом и Конституцией США, именно против такого рода бессрочных и безадресных «ордеров на задержание кого угодно».
Более ранние постановления секретного суда, рассекреченные администрацией президента Обамы в ее стремлении ответить на разоблачения Сноудена демонстрацией своей верности принципам «прозрачности», свидетельствуют, что специальный федеральный суд, в чьи обязанности входило наблюдение за деятельностью АНБ по сбору разведданных об объектах внешней разведки – Суд по делам о надзоре за иностранными разведками, сам по себе продукт реформ, вызванных разоблачениями слежки АНБ за американскими гражданами в 60–70 годах, – неоднократно жестоко критиковал АНБ за «искажение сути» его деятельности по массовому сбору информации и за нарушение предписанных законом правил о «сведении к минимуму» сбора данных о гражданах США в ходе легитимной слежки за иностранным объектом. 6
Эти первые разоблачения неизбежно заставили обратиться к важным вопросам о политике внутригосударственного надзора, его законности и этических аспектах. Сам Суд США по делам о надзоре за иностранными разведками признавал, что «несанкционированные разглашения» Сноуденом одного из судебных постановлений «возбудили значительный общественный интерес и дебаты» и признал, что санкционированное рассекречивание дополнительных судебных постановлений точно так же «способствовало бы информированным дебатам». В мае 2015 года Палата представителей США проголосовала количеством голосов 338 «за» и 88 «против» за свертывание программы массового сбора данных АНБ, и впоследствии провела в Сенате законопроект, недвусмысленно предполагающий прекращение подобных программ, прикрывающихся разделом 215, – результат, который невозможно было бы даже представить в отсутствие спровоцированного Сноуденом широкого обсуждения этих вопросов в американском обществе. 7
Но утечки секретной информации, продолжавшие с продуманными интервалами поступать от Сноудена, скоро преступили границу между оправданными предупреждениями о злоупотреблениях и безрассудным разглашением информации о ведущихся внешней разведкой операций. Сноуден – и, в еще больше степени, его основной сообщник в среде журналистов, Гленн Гринвальд из британской The Guardian – видели мир в черно-белом свете: любой человек, по словам Гринвальда, был либо инструментом «правящей… элиты», угодливо «благоговеющий» и пассивно послушный «ведомственному руководству», либо человеком, отважно вступившим на путь «радикального несогласия». В список разоблачений, о которых писал Гринвальд, попали и слежка АНБ за радиопередачами вооруженных боевиков Талибана на северо-западе Пакистана, и прослушка двадцати четырех посольств (все названы поименно), и технические характеристики подслушивающих устройств, используемых для перехвата факсов иностранных дипломатов. Сноуден и Гринвальд подавали это все как равным образом шокирующие доказательства укрепления позиций «полицейского государства», угрожающего покончить с «частной жизнью», «свободой интернета» и «интеллектуальным исследованием и креативностью». 8
Удивительна историческая и моральная слепота людей, сваливших все в одну кучу. Ни один человек, знакомый с военной историей, историей дипломатических и разведывательных служб за последние полстолетия или даже больше, не решился бы усмотреть нечто достойное удивления, еще менее, незаконно или аморальное, в усилиях США по перехвату, с использованием всех доступных средств, и дешифровке сообщений зарубежных государств и военных организаций. Могли бы они и не проявлять столь безрассудного сомнения в первостепенной важности внешней радиоразведки для обеспечения национальной безопасности в непростой истории этого мирового конфликта.
В официальной позиции АНБ и ее защитников в ответ на разоблачения прослеживается аналогичный элемент замечательной исторической недальновидности: представители американской разведки объявили Сноудена просто «предателем», настаивали на том, что критика агентства построена на «грубой фальсификации» его деятельности, утверждали, что все разоблачения Сноудена принесли огромный вред и явно преувеличивали эффективность программ повального сбора данных. 9 После первоначальных заверений, что усилия АНБ по массовому наблюдению после событий 11 сентября позволили предупредить пятьдесят террористических актов, руководителям АНБ пришлось пойти на попятный и сократить число якобы раскрытых ими заговоров до тринадцати, затем до «одного или двух», а затем – до ноля.
Репутация агентства пострадала еще сильнее, когда стало ясно, что возмущенные отрицания руководителей АБН в Конгрессе о масштабах слежки за интернетом и телефонными сообщениями были лишь циничными попытками заставить поверить в заведомую ложь. Директор АНБ, генерал Кейт Александер, настаивал, например, на том, что агентство «не собирало информацию в соответствии с разделом 215 «Закона о борьбе с терроризмом в США»» по локализации звонков с мобильных телефонов в Соединенных Штатах; он забыл упомянуть о том, что АНБ подобную информацию-таки собирало, и в широких масштабах, но подводило под эти действия другую законодательную базу.
Точно так же директор АНБ и его заместитель неоднократно утверждали, что АНБ не «ставило себе целью» отслеживать сообщения подданных США «куда бы то ни было» без официального разрешения; оно, однако, «случайно» набрало гигантские количества подобного трафика в процессе осуществления программ массового несанкционированного сбора данных и хранило их в огромных хранилищах для последующего анализа в случае необходимости.